Семейные традиции, передаваемые из поколение в поколение, всегда меня очень интересовали – в этом же столько невыразимого обаяния, мудрости, красоты. Например, когда все в семье заняты одним делом – в Германии, например, так бывает весьма часто. Вот я – пусть в этой ипостаси меня будут звать Гюнтер – делаю вино. Вино делали мой отец Зигфрид и мой дед Герхард. Вино непременно будут делать мой сын Иоахим и мой внук Даниэль. Настоящее мастерство передаётся только по наследству, настоящая интеллигентность бывает только по наследству, художественный вкус тоже наследуется и шлифуется. Качества, которые даны человеку лично, а не по наследству, – всегда немного крикливы и абсурдны с точки зрения остальных членов семейства. Предположим, в семье математиков рождается сын филолог - такой случай гарантирует и родителям и чаду вечные борения на семейном фронте.
Собственно, веду я вот к чему. У нас есть маленькая семейная традиция, заложенная моей бабкой по материнской линии. Традиция, конечно, пока не имеет большой истории, но имеет необходимую для установления статуса традиции повторяемость.
Как-то раз поехала моя бабушка в Париж. Ехала часов шесть на автобусе из Германии, из дивного Трира. Длительное пребывание в сидячем положении повлекло не самые приятные последствия для её самочувствия – ноги сильно опухли, покраснели, на них вздулись вены. Надо ли говорить, что бабушка перепугалась ни на жизнь, а на смерть, и не могла думать ни о чём другом, кроме как о своих ногах. Её внимание уже вовсе не могли привлечь ни Елисейские поля, ни Триумфальная арка, ни площадь Согласия, ни базилика Сакре-Кёр, ни какие бы то ни было иные места, воспетые писателями и поэтами всех времён и народов. Ей было просто страшно. Она позже рассказывала, как, поднявшись на нижнюю смотровую площадку Эйфелевой башни, представила что в верхнепышминской газете «Красное знамя» выйдет некролог, в котором будет сказано: «такая-то, мол, и такая-то изволила скончаться на таком-то году жизни в Париже». К вечеру ноги прошли, и вечернее катание на кораблике по Сене было встречено бабулей уже в приподнятом настроении.
Через несколько лет в Париж собрался я. Ехал тоже из Германии, но уже из города Витлиха, что находится совсем недалеко от нашей деревеньки. Выходя из машины и готовясь проделать недолгий путь от автостоянки к туристическому автобусу, я запнулся о какой-то низкий кустарник, что немудрено при моей отвратительной координации. Вся нога представляла собой огромную ссадину, из которой медленно, но верно сочилась кровь. Тут же я вспомнил про бабушку – про историю её ног в Париже – и порадовался рождению новой семейной традиции.
Совсем недавно мама звонила из Парижа и сообщила, что там на выходные была адская жара, что в Лувр она не пошла, предпочтя просидеть два часа, опустив ноги в окрестный фонтанчик и вдыхая пыль в саду Тюильри. Но папа – я горжусь им, продолжившим семейную традицию – всё пребывание в Париже хромал, так как у него случилось обострение.
Париж для нашей семьи не более, чем город поврежденных ног. Нет, не более. Но наличие пусть и такой скромной пока традиции делает нас состоявшимся семейным кланом.

Практически закончил выпускную работу по управлению корпоративной культурой нашего родного и нежно любимого филфака. Осталось только дополнить некоторые разделы и заключение, выправить текст. Марина Васильевна работу уже отрецензировала. Мы долго с ней рассуждали о том, что филологично, а что нефилологично. Она говорит, что нефилологично любить Демьяна Бедного, а филологично фанатеть от Кафки. Это, конечно, крайности, но по-моему, в них много правды. Нас ведь так и учат, по сути. Помню, Тамара Вячеславовна Матвеева нам говорила, что Асадов - это нефилологично, а вот Рубцов - как раз наоборот. Эх, опубликовали бы уже утверждённые списки, что филологично, а что нет. А то вот так и живёшь в темноте неведения.

Вот ведь чертовщина - садился, думая записать одно, а написалось совсем другое. Прямо как-то по-розановски.

Хочу сказать, что скоро наступит лето. И не надо мне говорить, что уже июнь, и лето в разгаре. Какое может быть лето, когда на носу госы и защита двух дипломов? Не смешите мои тапочки.

Братья мелкие прилетели недавно. Плюются и матерятся. Впрочем, я тоже в три года первый раз употребил ненормативную лексику.

Вобщем, всё хорошо. Будьте здоровы!

Мир тесен. Вы не знали? Вот знайте же теперь.
Листая блог А.В. Лямзина, выяснил, например, что мы с ним в один и тот же день были в Амстердаме. Не удивлюсь уже, если в этот же день - второго августа прошлого года - там был ещё кто-нибудь, мне знакомый. Например, О.В. Зырянов, который так же проводил лето в путешествиях по Европе.
А ещё я как-то раз ехал в Москву поездом "Красноярск-Москва", и в одном вагоне со мной ехал мальчик поступать в Московскую консерваторию. Всю дорогу что-то пилил на скрипке в тамбуре. Приехав в стольный град, на следующий день я потащился в Институт мировой литературы РАН, что на улице Поварской. Через дорогу от ИМЛИ находится Гнесинка. Вот оттуда-то мне навстречу и шёл мой вчерашний попутчик. Бывает же такое. Это в Москве-то, где почти невозможно вот так, случайным образом, встретиться на улице.
Я думаю, что мир, в сущности, не так уж огромен. По крайней мере, в нём несколько тесновато. Не правда ли?

А жизнь-то бодра и весела. Сданы все зачёты и один экзамен. Впереди ещё два экзамена, госы, две защиты. Сон утрачен как таковой. Реакции не особо адекватны. Отрываясь от чтения Казакова (Трифонова, Ерофеева, Овечкина  и так далее, и так далее, и так далее) смотрю в окно. Там хорошо. Ну то есть как. Главное смотреть не на платный паркинг под окнами, а чуть подальше - в лес. Там зелёное такое всё, яркое. Небо красивое. Но опять же нужно верный ракурс выбирать. Такой, чтобы в обзор не попали трубы Среднеуральской ГРЭС. Попросту говоря, с балкона нужно смотреть вправо, направляя взгляд немного вверх. Как-то так. Вот там красиво. Но главное - не забыть вдохнуть воздух. Конечно, автостоянка под окнами и оживлённая трасса неподалёку делают своё дело - загрязняют воздух. Но он всё равно освежает. Он насыщенный, энергичный.

Забыл отдать Веронике лекции по советской литературе. Нехороший барбос, невоспитанный.

Горячей воды в нашем долбо-городе не будет до конца августа. Нужно купить водонагреватель.

18 марта 2009 года

В 5-25 утра я был на Южном автовокзале. До отправления автобуса было ещё 40 минут, и я уже подумывал, не примоститься ли чуток вздремнуть на скамеечке в чудесной компании местных бомжей. Но пока я думал (а делаю я это обычно медленно, неторопливо), открылись двери автовокзала, и вошла Она. Божественная и великолепная Вера Васильевна Химич. «Ты, конечно, ночевал тут?» - спросила меня Она. Я пояснил, что мой папа решил перестраховаться и привезти меня несколько раньше. «Вот и я думаю - нет чтобы мне заказать такси на половину шестого, нет ведь – тоже перестраховалась. Здесь дышать нечем», - и вышла на улицу. Немного погодя, я последовал за Верой Васильевной и обнаружил её уже в компании Татьяны Михайловны Лобовой. «Шапку надень», - властно сказала мне прекрасная Вера Васильевна. Как можно отказать такой Женщине? Вместе мы дождались Людмилу Николаевну Житкову и чуть было не опаздавшего Олега Васильевича Зырянова, водрузились в автобус и устремились в Нижний Тагил. Я, Вера Васильевна и Татьяна Михайловна ехали туда впервые. Зырянов мирно дремал, севши отдельно от прочей компании. По-моему, впервые видел его спящим – бывает же такое. Дорога заняла у нас три часа, и уже около девяти нижнетагильские филологи встречали нас с рапростёртыми обьятиями на автовокзале упомянутого города. Нижнетагильская социально-педагогическая академия, надо сказать, отнеслась к мероприятию ответственно, с размахом присущим учреждениям педагогического профиля. На открытии конференции студенты и студентки, облачённые в украинские национальные костюмы жизнерадостно пели и плясали. Ещё была организована выставка студенческих иллюстраций по произведениям Гоголя, выпущен специальный номер газеты, издана монография местного гоголеведа С.В. Невольниченко, размещены всяческие Гоголю посвящённые стенгазеты, на полу – разломанный стул восхитил с табличкой-цитатой про Александра Македонского (из «Ревизора», помните?). Пленарное заседание на три пятых состояло из нашей делегации (Зырянов, Химич, Клягина). Двое были местные – Милостной и Миронов. Дальше – нас торжественно покормили борщом и прочими прелестями типа украинской кухни. Ну а потом начались секции. Восхитили в самых разных смыслах доклады на темы «Чичиков как литературный пиар-специалист», «Интерьер как средство создания имиджа (на примере «Мертых душ»)», «Ярмарка как спецмероприятие пиар (на примере «Сорочинской ярмарки»)». Кто не верит, что такие темы возможны – обращайтесь, покажу программку. Впрочем, несмотря на то, что Лариса Рудольфовна медленно, но верно седела от означенных выше докладов, в этом всём что-то есть. Что – не знаю, и не спрашивайте. Но вот по-настоящему меня расстроило утверждение одной из докладчиц о том, что «Гоголь – великий русский и украинский писатель». Это какой-то сдвиг в сознании. Сдвиг тектонического характера. Так же, как и утверждение профессора означенной академии, что Гоголь – билингв. Помилуйте! Впрочем, не буду ругаться хотя бы потому, что принимали на в этой Академии действительно хорошо, организовано всё было великолепно, антураж был создан качественно и добротно. Спасибо организаторам, и прежде всему тамошнему заведующему кафедрой – Алексей Владимировичу Миронову (по-моему, около года назад защитил он кандидатскую в нашем Совете под руководством проф. Л.П. Быкова). Кстати, у них там есть некий лекторий, куда всяческие интересные персоны приходят и читают лекции по своим интересам. В частности, Л.П. Быков собрал там полный зал, а в какой-то обозримой перспективе там ожидается выступление Евгения Гришковца (да-да-да!). Обратно ехали уже вдевятером (присоединились Лена Лукманова, Н.Г. Ермоленко, Л.М. Митрофанова, Л.Р. Клягина). Химич напомнила мне надеть шапку, «чтоб с головой было всё в порядке», я её угощал конфетками, а она меня. Зырянов с Митрофановой обсуждали нижнетагильское происхождение нашего декана и его заместителя. Потом все медленно, но верно уснули, пока не приехали на Северный автовокзал, где и закончилось наше научное путешествие.

«Мальчик увидел символ здравоохранения – змею, обвивающую чашу, и спрашивает своего дедушку-грузина:

-Дедушка, а что это такое?

-Это твоя бабушка кушает мороженку».

Это был первый анекдот, рассказанный нам Валерием Марковичем Паверманом на лекции по истории зарубежной литературы рубежа девятнадцатого и двадцатого веков. А потом были многие и многие другие истории, шутки и байки о театральной жизни Свердловска-Екатеринбурга, о писателях, актёрах и музыкантах... А ещё он вспоминал о том, как в студенчестве готовился к экзаменам, обложившись книжками по русской литературе, по зарубежной и по литературе «диких народов» (литературе народов СССР), а его отец – Марк Израилевич – увидев эти горы книг, воскликнул: «Если ты сейчас всё прочитаешь, что же ты будешь всю жизнь делать?» «Как видите, хватило почитать на всю жизнь», - комментировал Валерий Маркович. Да и о своем предмете Паверман рассказывал так, что каждый из нас, пожалуй, легко вспомнит теперь какой-нибудь забавный факт из жизни Рембо или Верлена, Уайльда или Голсуорси. Я думаю, всё, сказанное мною выше, мог бы подтвердить любой студент, слушавший лекции Павермана. Но наш курс, к огромному сожалению, стал особенным. Мы были последними, кто слушал зарубежную литературу рубежа веков у Валерия Марковича. А вот знаменитую его «Поэтику драмы» мы уже услышать не успели.

Зачёты у Павермана – мероприятие легендарное. Все знают, что получить плохую оценку (в данном случае, незачёт) у Валерия Марковича невозможно. Вот и в этот раз студенты шли на зачёт заранее счастливые и довольные. Валерий Маркович, пришедший к нам на зачёт с аналогичного мероприятия у искусствоведов, был порядком уставший и какой-то грустный. Он велел нам каждому написать ответы на любые два вопроса и уселся за преподавательский стол. Посидев минут пятнадцать, Валерий Маркович соскочил и куда-то ушёл. Вернулся он с кульком шоколадок, которые тут же стал раздавать нам, прокомментировав это так: «Я хочу, чтоб вы меня запомнили». Мы, удивлённые таким необычным поступком преподавателя, незаметно скинулись ему на цветы. Когда мы преподносили ему букет, он даже немного растерялся от неожиданности, но тут же нашёлся и отреагировал в своём неподражаемом стиле: «Но Ваш подарок нельзя съесть, а мой – можно!»

Иногда мне кажется, что люди, окружающие каждого из нас, - это трамваи. На каком-то из них нам нужно проехать от конечной до конечной, на каком-то - с середины маршрута до конца, на каком-то - с начала до середины... Но чаще всего, нам нужно проехать всего пару-тройку остановок. А еще случается, что трамвай вроде бы и нужного тебе маршрута, но вожатый/вожатая, когда ты только в него садишься, гундосит: "Идёт по другому маршруту". И ты остаёшься на остановке ждать следующего.  А иногда трамвай меняет маршрут вдруг, неожиданно. Тогда приходится из него выходить, хотя место уже насиженно-тёплое... А ещё трамваи бывают красивые, с электронными табличками, гламурненькими такими дверками... Но они оказываются совсем тебе не по пути... А твой трамвай - он неказистый, кривоватый... Но твой.

«Человек-подушка» на сцене «Волхонки»

«Работа Человека-подушки весьма и весьма печальна, он убеждает детей убить себя, чтобы те счастливо избежали тех ужасных лет страдания и боли, которые и так должны окончиться точно таким же способом: вглядываясь в черноту газовой духовки, вглядываясь в дуло пистолета, вглядываясь в колдовское озеро».

Мартин МакДонах

Каждый из спектаклей «Волхонки», безусловно, имеет своё неповторимое лицо, в котором, впрочем, нельзя не угадать «родственные» черты, сообщающие репертуару театра целостность. «Волхонка» разрабатывает одни и те же темы – вот, что связывает «мелодии» спектаклей, сделанных в разных манерах, в стройный хор. 

И вот – новый спектакль. Пьесу современного ирландского драматурга Мартина Макдонаха «Человек-подушка» поставил питерский режиссёр Алексей Янковский. Заметим, что эта пьеса имеет уже солидную сценическую историю в России: в МХТ её представил режиссёр Кирилл Серебренников, на сцене питерского театра «Приют комедианта» - Антон Коваленко. Знакома эта пьеса и екатеринбургскому зрителю – по постановке Театра Юного Зрителя.

Два следователя (Тупольски и Ариэль) выбивают показания из молодого писателя, работающего на скотобойне (Катурян - Александр Сергеев). Изначально Катурян думает, что в его произведениях нашли нечто крамольное, политически некорректное. Но оказывается, дело не в этом. Выясняется, что Катурян доставлен в полицейский участок, потому что некий маньяк (уж не сам ли писатель?) воспринимает его рассказы, описывающие изощрённые убийства детей, как руководство к действию. Писатель боится, что полицейские начнут пытать его помешанного брата Михала. Но самое поразительное – именно Михал и оказывается тем самым маньяком. Катурян берёт вину на себя, выгораживая брата и мечтая лишь о том, чтобы не погибли его произведения.

Следователям свойственна риторика, порождённая тоталитарным государством, а именно в таком и происходит действие: «Ведь это же не преступление – писать рассказы... При наличии, конечно, некоторых ограничений», - говорит Тупольски. «Я всего лишь писатель. Это всё, в чём я виновен. Я этим живу», - отвечает Катурян.

Пьеса Мартина МакДонаха, представленная «Волхонкой», - сложный конструкт из самых разных тем, мотивов и «голосов». Так, например, Тупольски читает Катуряну свой рассказ и, видя, что писатель не в восторге, начинает злиться. В итоге именно Тупольски застрелит Катуряна. Чем не переработка сюжета Моцарта и Сальери?

В пьесе МакДонаха шесть действующих лиц, а на сцене «Волхонки» - семь. Седьмым становится символический персонаж в исполнении Елены Лукмановой. Она находится на сцене почти на протяжении всего действия, удаляясь лишь на несколько минут, чтобы переодеться. Она то просто наблюдает за развёртыванием сюжета, внимательно разглядывая и слушая героев, то становится участницей действия – когда нужно проиллюстрировать истории, сочинённые Катуряном.

Спектакль, сделанный, на первый взгляд, на манер психопатологического триллера, оказывается философской драмой о природе Творчества, об ответственности писателя за свои создания, о смерти и бессмертии.  Спектакль очень жёсткий и жестокий, по-зрительский сложный, но посмотреть его, несомненно, стоит. Он производит некий очищающий эффект.

Темы «Волхонки» извечны для мирового искусства – Жизнь и Смерть, Память и Забвение, Поэт и Вечность и т.д. и т.д. И нужно обладать потрясающим тактом и чутьём, чтобы разрабатывать эти темы, не опускаясь до уровня стереотипно-бытовых суждений.

 

Из журнала Валерии Ильиничны Новодворской:

Валерия, а что в еврейском народе порождает у Вас желание к нему "примазаться"?

Ответ: Его интеллектуальный и моральный уровень, его мудрость и доброта, его страдания, его замечательное государство.

 

Замечательный диалог подслушал только что в автобусе.
Мама и трёх-пятилетний сын (затруднюсь указать более точный возраст).
Мама (ставя ребёнку на колени свою сумку): "Ваня, подержи мою сумку. Что ты, не мужик, что ли?"
Ваня (невозмутимо): "Нет, мама, я тляпка".

Без комментариев.

(Копирую текст, порождённый мною в сессию):
***

Скопирую сюда стилизацию, написанную по "Истории русского литературного языка":

Зарегистрировал свой блог. Попытаюсь сюда писать.